Синодальный период: реформа церковного управления при Петре I

История Русской Церкви · ~8062 слов

ВВЕДЕНИЕ

Реформа церковного управления, проведённая в первой четверти XVIII века, изменила само устройство высшей церковной власти в России: институт патриаршества, существовавший с 1589 года, был упразднён, а на его месте возникла коллегиальная форма правления Церковью — Святейший Правительствующий Синод. Формально не отменяя канонического строя церковной иерархии, реформа встроила высшее церковное управление в систему государственных учреждений империи, придав ему статус, аналогичный статусу светской коллегии. Такое переустройство не было единовременным актом: оно готовилось на протяжении двух десятилетий и завершилось изданием «Духовного регламента» 1721 года — документа, который на два столетия определил правовое положение Русской Церкви.

Актуальность темы обусловлена несколькими обстоятельствами. Во-первых, синодальный период — это почти двести лет истории Русской Церкви, и понимание того, как и почему возникла эта система управления, необходимо для адекватной оценки всего последующего периода церковной истории вплоть до восстановления патриаршества в 1917–1918 годах. Во-вторых, вопрос о соотношении канонической самостоятельности Церкви и её включённости в государственные структуры сохраняет значение и для современных церковно-государственных отношений, что делает исторический опыт петровской реформы предметом не только академического, но и практического интереса. В-третьих, историографическая оценка реформы по сей день остаётся дискуссионной: от резко критических характеристик (у Г. Флоровского и других авторов, писавших об «отступлении» от канонического строя и о «цезарепапизме») до взвешенно-аналитических подходов современных исследователей, стремящихся объяснить реформу в контексте общего процесса государственного строительства петровской эпохи. Систематизация этих оценок и анализ первоисточников представляют самостоятельный научный интерес.

Степень изученности темы достаточно высока применительно к дореволюционной историографии: фундаментальные труды П. В. Верховского, Ф. В. Благовидова, Б. В. Титлинова содержат детальный источниковедческий анализ подготовки и осуществления реформы, а прот. Г. Флоровский в эмиграции дал ей резкую критическую оценку с позиций канонического богословия. В советский период тема специально почти не разрабатывалась, будучи оттеснена на периферию церковно-исторических исследований; обобщающий обзор синодальной эпохи в целом дают более поздние труды церковных историков — А. В. Карташёва, И. К. Смолича, прот. В. Цыпина. В новейшей отечественной историографии тема получила развитие в работах, посвящённых отдельным аспектам реформы: политико-правовым взглядам Феофана Прокоповича, институту обер-прокурора, социальным последствиям преобразований для приходской жизни. Тем не менее целостный обзор реформы — от её предпосылок до институционального оформления и историографической оценки, — обобщающий как дореволюционную, так и современную литературу, сохраняет значение учебной и систематизирующей задачи, что и определяет замысел данной курсовой работы.

Объектом исследования является система церковного управления в Российском государстве в первой четверти XVIII века.

Предметом исследования выступают содержание, механизм проведения и последствия реформы церковного управления, осуществлённой Петром I: упразднение патриаршества, учреждение Святейшего Синода и принятие «Духовного регламента».

Цель работы — проанализировать предпосылки, содержание и историческое значение синодальной реформы церковного управления при Петре I.

Для достижения цели поставлены следующие задачи:

1. рассмотреть церковно-государственные отношения в России конца XVII века и обстоятельства, приведшие к отказу от избрания нового патриарха после кончины Адриана;

2. проанализировать местоблюстительство Стефана Яворского как переходный этап на пути к синодальному управлению;

3. раскрыть роль Феофана Прокоповича в идейном и каноническом обосновании упразднения патриаршества;

4. проанализировать структуру и содержание «Духовного регламента» 1721 года как правового основания новой системы церковного управления;

5. охарактеризовать организацию и полномочия Святейшего Синода, а также институт обер-прокурора;

6. дать историографическую оценку значения синодальной реформы для последующей истории Русской Церкви.

Источниковая база работы включает текст «Духовного регламента» 1721 года, указы Петра I об учреждении Духовной коллегии, инструкцию обер-прокурору Святейшего Синода 1722 года, а также сочинения Феофана Прокоповича. Круг научной литературы составили дореволюционные исследования (П. В. Верховской, Ф. В. Благовидов, Б. В. Титлинов), труды эмигрантской и современной церковно-исторической науки (А. В. Карташёв, И. К. Смолич, прот. В. Цыпин, прот. Г. Флоровский), а также статьи в специализированных журналах и энциклопедические издания («Православная энциклопедия», Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона).

Методология исследования опирается на историко-генетический метод, позволяющий проследить реформу в её развитии — от предпосылок к институциональному оформлению; сравнительно-исторический метод, применённый при сопоставлении дореволюционных и современных оценок реформы; а также анализ нормативных и делопроизводственных источников.

Структура работы соответствует поставленным задачам. Первая глава посвящена предпосылкам реформы и упразднению патриаршества, включая роль местоблюстительства Стефана Яворского и идейное обоснование реформы Феофаном Прокоповичем. Вторая глава раскрывает институциональное содержание реформы: анализ «Духовного регламента», устройство Святейшего Синода и института обер-прокурора, а также историографическую оценку значения реформы. Работа завершается заключением, обобщающим полученные результаты, и списком использованных источников.

ГЛАВА 1. УПРАЗДНЕНИЕ ПАТРИАРШЕСТВА И ТЕОРЕТИКО-КАНОНИЧЕСКОЕ ОБОСНОВАНИЕ ЦЕРКОВНОЙ РЕФОРМЫ

Прежде чем анализировать институциональное устройство Святейшего Синода, необходимо проследить, как именно созрело решение отказаться от патриаршего управления Русской Церковью. Этот процесс растянулся более чем на двадцать лет — от кончины патриарха Адриана в 1700 году до издания «Духовного регламента» в 1721 году — и включал в себя как чисто административные меры (назначение местоблюстителя патриаршего престола, изъятие церковных вотчин в ведение Монастырского приказа), так и работу по идейному, богословскому обоснованию новой системы правления, которую взял на себя Феофан (Прокопович). Глава решает первые три задачи исследования, поставленные во введении: рассмотреть церковно-государственные отношения накануне реформы, проанализировать местоблюстительство Стефана Яворского и раскрыть роль Феофана Прокоповича в идейном обосновании упразднения патриаршества.

1.1. Церковно-государственные отношения в России к концу XVII века и кончина патриарха Адриана

Русская Церковь встретила начало петровского царствования в статусе, сложившемся ещё в XVI–XVII веках: во главе её стоял патриарх, избираемый церковным собором, а отношения между церковной и государственной властью в целом описывались формулой византийской «симфонии» — взаимной поддержки и невмешательства светской власти в собственно духовные дела. А. В. Карташёв, оценивая значение петровских преобразований для церковной истории России, ставил церковную реформу в один ряд с крещением Руси и монгольским завоеванием: «Наряду с другими бесспорно переломными событиями русской истории, как крещение Руси св. Владимиром, как татарское завоевание Руси, и революционная реформа Петра Великого должна быть признана полагающей грань времен и открывающей новый период в Истории Русской Церкви»⁵. Такая оценка не была преувеличением: по наблюдению историка, дело было не только в смене формы церковного управления, но во «новизне правового и культурного принципа, внесенного в русскую историю с Запада»¹ — принципа, по которому церковная власть впервые оказалась однозначно подчинена государственной воле.

Формальной отправной точкой этого процесса стала смерть последнего патриарха Московского Адриана 15 (по другим данным — 16) октября 1700 года. И. К. Смолич специально подчёркивал, что дату следует отсчитывать именно от этого события, а не от торжественного учреждения Синода два десятилетия спустя: «В действительности новый период в истории Русской Церкви начинается уже со смертью последнего патриарха Адриана (1690–1700) – 15 октября 1700 г., когда Петр I передал высшее церковное управление своему протеже, митрополиту Стефану Яворскому, как местоблюстителю патриаршего престола»⁶. Иными словами, синодальный период в церковной истории начался не актом учреждения нового коллегиального органа, а актом отказа — отказа от избрания преемника почившему патриарху.

Показательно, что решение об отсрочке выборов не было спонтанным. Советник царя, дьяк А. А. Курбатов, предложивший патриарху «обождати» с избранием⁷, действовал в русле уже сложившегося у Петра намерения — и, как показывает А. В. Карташёв в разборе обстоятельств октября 1700 года, само по себе это предложение содержало логику будущей реформы: право самодержца определять состав церковной власти по своему усмотрению, вплоть до учреждения для управления церковными делами новых, неканонических по форме учреждений⁸. Знаменательно и то, кого Пётр избрал временным главой Церкви: не архиепископа Афанасия Холмогорского — известного полемиста с расколом, охотно и по-доброму общавшегося с иностранцами и потому казавшегося современникам подходящей кандидатурой, — а молодого киевского учёного монаха, митрополита Стефана Яворского. Этот выбор, обусловленный не столько личными качествами, сколько соображениями политической управляемости, обозначил переход от вопроса «кто станет патриархом» к вопросу «нужен ли патриарх вообще», который и был окончательно решён двадцать лет спустя.

Отсрочка выборов патриарха с самого начала сопровождалась вполне конкретными административными мерами, а не оставалась чисто символическим жестом. В 1701 году был восстановлен Монастырский приказ — государственное учреждение, в чьё ведение перешли патриаршие, архиерейские и монастырские вотчины; возглавить приказ было велено не архиерею, а светскому лицу: «Сидеть на Патриаршем дворе в палатах и писать Монастырским приказом» велено было боярину Мусину-Пушкину⁹. Это решение, внешне относившееся лишь к сфере церковного хозяйства, обнажало тот же принцип, что стоял за отсрочкой патриарших выборов: право самодержца по собственному усмотрению создавать новые учреждения для управления церковными делами и назначать в них руководителей — вне зависимости от того, шла ли речь о хозяйственных вопросах или о высшем церковном управлении в целом. Таким образом, изъятие церковных вотчин в государственное ведение и отсрочка патриарших выборов оказались двумя проявлениями одной и той же логики.

Этот сдвиг задал направление всей последующей церковной политике. Начиная с этого момента, по наблюдению прот. В. Цыпина, менялось само отношение государственной власти к Церкви как институту: «Попытки московских государей узурпировать власть над Церковью являлись нарушением нормы, а нормой в отношениях между церковной и государственной властью до Петра оставалась симфония, унаследованная у Византии. Властной рукой Петра Православная Церковь была отодвинута от главного русла национальной жизни. Начиная с Петра I светское правительство стало смотреть на Церковь не как на высочайшую святыню народа, а как на одну из подпорок государственного аппарата, будто бы нуждавшуюся в опеке и надзоре»². Эта характеристика точно обозначает то смысловое ядро реформы, которое разворачивалось затем на протяжении двух десятилетий: не единовременный акт, а последовательное превращение церковного управления в один из элементов государственной администрации.

1.2. Местоблюстительство Стефана Яворского как переходный этап реформы

Двадцатилетний период местоблюстительства (1700–1721) занимает особое место в истории реформы: формально Церковь по-прежнему возглавлялась архиереем, обладавшим широкими полномочиями, но по существу это была временная, переходная конструкция, лишённая канонической опоры постоянного патриаршего служения. Сам титул «местоблюститель патриаршего престола» подчёркивал временный характер полномочий Стефана — в отличие от патриарха, местоблюститель не был поставлен собором и не имел бессрочного статуса, а его положение целиком зависело от воли государя.

Стефан (Яворский), уроженец Западной Украины, получивший образование в Киево-Могилянской академии и в католических учебных заведениях Польши, был выбран Петром I не за близость к великорусской церковной традиции, а за интеллектуальные качества и относительную политическую нейтральность — свойство, которое, как показывает В. Цыпин, устраивало царя больше, чем связи с консервативным великорусским епископатом. Само назначение выходца из Малороссии на высшую церковную должность вызвало глухое недовольство в Москве: автор биографической статьи о Стефане в «Русском биографическом словаре» отмечает, что «многие из москвичей, вероятно, были недовольны назначением С., этого „черкаса в обливанца“, но, конечно, не могли открыто выражать своего неудовольствия»¹⁰ — свидетельство того, что напряжение между киевской учёностью и великорусской церковной традицией существовало ещё до открытого конфликта Стефана с Феофаном. При этом на протяжении всего периода местоблюстительства отношения Стефана с царём складывались непросто: убеждённый защитник традиционного православного богословия, автор полемического сочинения «Камень веры», направленного против протестантских влияний, Стефан всё более отдалялся от церковной политики Петра, ориентированной на выходца из той же Киевской школы — Феофана (Прокоповича), взгляды которого, напротив, отличались выраженным протестантским уклоном. Ещё в 1712 году московские богословы — ректор Академии архимандрит Феофилакт (Лопатинский) и префект архимандрит Гедеон (Вишневский), хорошо знавшие Феофана по совместной учёбе в Киеве, — подали царю открытое обвинение Феофана в протестантизме. После того как Феофан был вызван в Петербург, они направили новый донос уже через местоблюстителя, который присовокупил к нему собственное мнение о недопустимости поставления Феофана в архиереи — но столкнулся с тем, что Феофан сумел оправдаться, и в итоге, по свидетельству источников, самому Стефану пришлось приносить ему извинения. Этот эпизод наглядно показывает, как в 1710-е годы реальный вес в церковной политике смещался от канонического главы Церкви к доверенному богослову государя.

Конфликт между местоблюстителем и царём не сводился к аппаратным разногласиям — он имел и вполне открытое, публичное измерение. Ещё в 1712 году, произнося слово на именины царевича Алексея, Стефан позволил себе прозрачную аллегорию в адрес самого Петра: «Море свирепое, море – человече законопреступный, – почто ломаеши, сокрушаеши и разоряеши берега? Берег есть закон Божий, берег есть – во еже не прелюбы сотворити, не вожделети жены ближнего, не оставляти жены своея; берег есть во еже хранити благочестие, посты, а наипаче четыредесятницу»¹¹. Годом позже отношения обострились ещё сильнее в связи с делом московского вольнодумца Дмитрия Тверитинова, чей кружок отвергал почитание икон, мощей и церковную иерархию. Стефан организовал гласное соборное расследование и добился сожжения нераскаявшегося еретика Фомы Иванова, однако Пётр расценил суровость этого решения как провокацию против иностранцев Немецкой слободы и распорядился объявить местоблюстителю выговор через Сенат. Так к 1714–1715 годам Стефан оказался в положении архиерея, чьё каноническое рвение систематически входило в противоречие с политическими расчётами государя, — и именно это противоречие подготовило почву для того, чтобы дальнейшую подготовку церковной реформы Пётр повёл уже не через местоблюстителя, а через более сговорчивого Феофана Прокоповича.

Формальным свидетельством нарастающего напряжения стало прошение Стефана в 1718 году об отпуске из Петербурга в Москву — под предлогом более удобного управления Московской и Рязанской епархиями. Ответ Петра оказался программным для всей последующей реформы: наложив на прошение ряд «укоризненных замечаний», царь заключил, что «для лучшего впредь управления мнится быть Духовной коллегии, дабы удобнее такие великие дела исправлять было возможно»¹². Так идея коллегиального управления Церковью, обсуждавшаяся, по-видимому, и раньше в узком кругу советников царя, впервые была зафиксирована как прямая правительственная резолюция — причём именно как реакция на конфликт с местоблюстителем, а не как результат заранее продуманного плана. Составление проекта будущего «Духовного регламента» Пётр поручил не Стефану, а Феофану — факт, окончательно предопределивший исход двадцатилетнего переходного периода.

1.3. Феофан Прокопович и идейное обоснование упразднения патриаршества

Ключевой фигурой, обеспечившей реформе не только организационное, но и богословско-политическое обоснование, стал Феофан (Прокопович, 1681–1736) — воспитанник Киево-Могилянской академии, обучавшийся также во Львове, Кракове и в римской коллегии св. Афанасия, где, по свидетельству источников, он усвоил стойкое отвращение к иезуитской схоластике и обратился к протестантским авторам как источнику богословских построений. В отличие от Стефана Яворского, Феофан сумел стать не просто придворным проповедником, но полноценным советником Петра I по церковным и государственным делам. В. Цыпин так характеризует его положение при дворе: «епископ Феофан был образованным ученым, богословом, писателем, человеком ясного и сильного ума. Ему удалось стать советником и незаменимым помощником Петра I не только в церковных, но и в государственных делах. Он служил Петру неиссякаемым источником самых разнородных знаний, его живой «академией и мозгом»³. Не случайно именно ему, а не более осторожным в богословском отношении великорусским иерархам, было поручено формулирование как практического плана реформы, так и её теоретического оправдания: «Именно Феофан стал главным исполнителем задуманной Петром церковной реформы, и ему она больше чем кому бы то ни было, обязана своим протестантским оттенком»¹³.

Теоретическую базу для реформы Феофан заложил ещё до составления «Духовного регламента» — в трактате «Правда воли монаршей во определении наследника державы своей» (1722), написанном по прямому поручению Петра для обоснования его права назначать наследника престола по собственному усмотрению. По существу, это сочинение формулировало общую теорию абсолютной монаршей власти, распространявшуюся затем и на церковное управление. В предисловии к трактату, приведённом в исследовании П. О. Морозова, Феофан прямо утверждал природу монаршего законодательства: «Уставы бо и всякие законы, от самодержцев в народ исходящие, у подданных послушания себе не просят, аки бы свободного, но истязуют, яко должного»¹⁴. Эта формула — воля самодержца как источник закона, не нуждающийся в согласии подданных, — стала идейным фундаментом и для последующего решения об упразднении патриаршества: если монарх обладает неограниченным правом определять устройство светских учреждений, то тем же правом он обладает и в отношении высшего органа церковного управления.

Развёрнутое обоснование именно этого, церковного применения абсолютистской доктрины Феофан дал уже непосредственно в тексте «Духовного регламента», работу над которым он завершил к февралю 1720 года. Отвечая на вопрос, почему коллегиальное управление предпочтительнее единоличного патриаршего, автор указывал на главную опасность, которую, по его мнению, таит в себе высокий духовный авторитет единоличного предстоятеля Церкви в глазах простого народа: «Ибо простой народ не ведает, како разнствует власть духовная от Самодержавной; но великою Высочайшаго Пастыря честию и славою удивляемый, помышляет, что таковый правитель есть то вторый Государь Самодержцу равносильный, или и больши его, и что духовный чин есть другое и лучшее Государство»¹⁵. За этой формулировкой стоит откровенно политический расчёт: коллегиальный орган, по мысли Феофана, структурно не способен превратиться в конкурирующий центр власти, тогда как патриаршество, по опыту московской и — шире — восточнохристианской истории, такую опасность в себе содержало. Именно это соображение, а не богословские аргументы в узком смысле, определило итоговую архитектуру реформы, содержание которой рассматривается в следующей главе.

В самой общей форме мировоззренческую позицию Феофана, обусловившую его готовность обосновать упразднение патриаршества, точно передаёт формулировка из дореволюционного энциклопедического словаря: «он решительно выступает с резким, принципиальным отрицанием всякого авторитета духовенства как учительского сословия, требуя свободного, критического отношения ко всем научным и жизненным вопросам и опровергая старую теорию о первенстве духовной власти над светской»¹⁶. При таких воззрениях идея коллегиального, полностью подконтрольного государю церковного управления оказывалась для Феофана не вынужденным компромиссом, а прямым следствием его богословско-политических убеждений.

Показательно, что методологический разрыв Феофана с киевской богословской традицией имел более глубокие корни, чем простое личное предпочтение: как отмечает Б. В. Титлинов в биографическом очерке о Феофане, отказ от преклонения перед авторитетами в пользу критического обращения к Священному Писанию и церковной истории закономерно привёл его к протестантским, а не католическим образцам богословствования¹⁷. Современные исследователи политико-правовых взглядов Феофана — П. Е. Бухаркин и Е. Ю. Стёпкин — приходят к схожему выводу: доктрина, обосновывавшая упразднение патриаршества, была не случайным эпизодом, а системным выражением более широкой концепции полицейского государства, в которой духовная власть по определению не могла претендовать на самостоятельность от светской¹⁸.

Личность самого Феофана и мотивы его деятельности получали в историографии не только нейтрально-описательные, но и весьма резкие, критические оценки. Прот. Г. Флоровский, характеризуя его в своём капитальном труде по истории русского богословия, писал без всякой снисходительности: «Феофан Прокопович (1681–1736) был человек жуткий. Даже в наружности его было что-то зловещее. Это был типический наемник и авантюрист, – таких ученых наемников тогда много бывало на Западе»¹⁹. При этом даже столь критично настроенный автор признавал за Феофаном исключительную преданность делу реформы: «Один из современных историков остроумно назвал его «агентом Петровской реформы»²⁰. Эта двойственная оценка — нравственно отрицательная и вместе с тем признающая историческую эффективность — характерна для значительной части историографии, посвящённой личности Феофана.

Выводы по главе 1

Проведённый анализ позволяет сформулировать три взаимосвязанных вывода. Во-первых, упразднение патриаршества не было единовременным решением: оно готовилось на протяжении двадцати лет, с момента кончины патриарха Адриана в 1700 году, когда Пётр I впервые отказался санкционировать избрание нового предстоятеля Церкви и передал управление местоблюстителю. Во-вторых, местоблюстительство Стефана Яворского, задуманное как временная мера, на практике обнажило внутреннее противоречие переходного периода: формальный глава Церкви постепенно терял реальное влияние на церковную политику, уступая его доверенному богослову государя — Феофану Прокоповичу, чьи взгляды гораздо точнее соответствовали замыслам царя. В-третьих, именно Феофан Прокопович обеспечил реформе целостное идейно-теоретическое обоснование, опирающееся на разработанную им же доктрину неограниченной монаршей власти («Правда воли монаршей») и распространённую затем на сферу церковного управления в «Духовном регламенте». Тем самым решены первые три задачи исследования: показано, что предпосылки синодальной реформы лежали как в конкретных политических обстоятельствах 1700–1720 годов, так и в целенаправленной интеллектуальной работе по легитимации нового порядка. Институциональное оформление этих идей — предмет анализа второй главы.

ГЛАВА 2. УЧРЕЖДЕНИЕ СВЯТЕЙШЕГО СИНОДА И ИНСТИТУЦИОНАЛИЗАЦИЯ СИНОДАЛЬНОЙ СИСТЕМЫ УПРАВЛЕНИЯ

Если первая глава показала, как готовилось решение об упразднении патриаршества и какое идейное обоснование получила эта реформа в трудах Феофана Прокоповича, то настоящая глава обращается к её институциональному результату: тексту «Духовного регламента», устройству Святейшего Синода и введённому годом позже институту обер-прокурора. Глава решает оставшиеся три задачи исследования: анализирует структуру и содержание «Духовного регламента», характеризует организацию и полномочия Святейшего Синода, а в заключительном параграфе даёт историографическую оценку значения реформы для последующей истории Русской Церкви.

2.1. «Духовный регламент» 1721 года: структура, содержание, правовой статус

25 января 1721 года Пётр I подписал манифест об учреждении Духовной коллегии; открытие нового органа состоялось 14 февраля того же года в Санкт-Петербурге. Юридической основой его деятельности стал документ, работу над которым Феофан Прокопович завершил ещё к февралю 1720 года, — «Регламент, или Устав Духовной коллегии», более известный под именем «Духовного регламента». Форма документа примечательна сама по себе: он начинается не с сухого перечня статей, а с манифеста, написанного от лица самого царя и объясняющего мотивы реформы. В этом манифесте прямо декларировалась воля учредить именно коллегиальный, а не единоличный орган церковного управления: «Уставляем Духовную Коллегию, то есть Духовное Соборное Правительство, которое по следующем зде Регламенте, имеет всякия Духовныя дела во Всероссийской Церкви управлять»²¹.

Состав нового учреждения был определён по образцу светских коллегий, создававшихся Петром в те же годы: «Определяем же в сей Духовной Коллегии быть именованным зде Членам: единому Президенту, двоим Вице-Президентам, четырем Советникам, четырем Ассессорам»²². Первым президентом Духовной коллегии стал бывший местоблюститель Стефан (Яворский) — назначение, которое, впрочем, не отменяло того обстоятельства, что реальным автором и идеологом реформы оставался Феофан, вошедший в состав коллегии вице-президентом. П. В. Знаменский отмечает, что при равенстве голосов всех членов новой коллегии реальное соотношение сил не имело ничего общего с формальной иерархией должностей: «Президент Стефан был, впрочем, совсем затерт в Синоде сильными вице-президентами и до конца жизни не мог примириться с новой формой церковного управления»²³ — и умер уже в 1722 году, так и не приняв нового порядка внутренне. Каждый член коллегии приносил присягу, текст которой обязывал его «искать всегда самыя сущия истины и самыя сущия правды»²⁴, а завершалась она прямым признанием монарха верховным судиёй новой коллегии. Такая присяга институционально закрепляла то, что было теоретически обосновано в «Правде воли монаршей» и рассмотрено в предыдущей главе: церковное управление отныне прямо подчинялось власти государя, а не действовало параллельно с ней на началах симфонии.

По содержанию «Регламент» делился на три части — «описание и важныя вины таковаго правления», «дела, управлению сему подлежащая» и «самых управителей должность, действо и сила»²⁵, — но по своему жанру он был скорее полемическим трактатом, нежели сухим законодательным актом: как приводит в своём изложении прот. В. Цыпин, о «Регламенте» было метко замечено, что «это рассуждение, а не уложение»²⁶. Действительно, значительная часть первой части «Регламента» посвящена не столько описанию полномочий будущей коллегии, сколько развёрнутой аргументации в пользу самого принципа коллегиальности и, соответственно, критике единоличного патриаршего правления. Ключевой довод сформулирован предельно откровенно: коллегия, в отличие от патриарха, структурно не может составить конкуренцию государственной власти, поскольку простой народ склонен видеть в персональном духовном главе второго государя, равносильного самодержцу или даже превосходящего его, — мысль, уже приводившаяся в главе 1 в связи с идейным обоснованием реформы Феофаном.

Формальное утверждение «Регламента» состоялось не единовременно: 11 февраля 1720 года его текст выслушал и одобрил сам Пётр, а 23 февраля — архиереи, архимандриты и члены Правительствующего Сената. Собственноручные подписи под документом поставили 87 представителей духовенства — 6 митрополитов, архиепископ, 12 епископов, 48 архимандритов, 15 игуменов и 5 иеромонахов²⁷. Столь широкий круг подписавших должен был придать реформе видимость соборного одобрения — притом что сама идея о необходимости соборного согласия для перемены формы церковного управления обходилась в тексте манифеста характерной формулой: «Духовное коллегиум» «под державным монархом есть и от монарха установлено»²⁸, то есть его легитимность прямо и открыто выводилась из воли государя, а не из соборного разума Церкви.

Уже в феврале 1721 года Духовная коллегия была переименована в Святейший Правительствующий Синод — изменение, которое должно было подчеркнуть равенство нового учреждения с Правительствующим Сенатом и снять неудобные ассоциации со светскими коллегиями. Тем не менее, как будет показано в следующем параграфе, формальное уравнение статусов Синода и Сената с самого начала не подкреплялось равенством реальных полномочий.

Значение принятого документа, впрочем, не исчерпывалось учреждением нового органа управления. Е. В. Анисимов в энциклопедической статье о «Духовном регламенте» подчёркивает: «„Д. р.“ определял структуру и функции Святейшего Правительствующего Синода и устанавливал систему гос. контроля над деятельностью Церкви. Первая публикация „Д. р.“ последовала 16 сент. 1721 г. Его значение вышло за рамки инструкции для одной из петровских коллегий»²⁹. Иными словами, документ, формально оформлявший учреждение одной из коллегий наряду с прочими, фактически стал общеправовой конституцией церковно-государственных отношений на два столетия вперёд — вплоть до 1917 года.

Отдельного упоминания заслуживает вопрос о непосредственных источниках текста «Регламента» — теме, которой посвящено фундаментальное дореволюционное исследование П. В. Верховского «Учреждение Духовной коллегии и Духовный регламент: к вопросу об отношении церкви и государства в России»³⁰, до сих пор сохраняющее значение наиболее полного источниковедческого и юридического разбора данного документа. Дореволюционная правовая наука связывала саму идею такого учреждения с широко распространённой в тогдашней Западной Европе теоретической моделью: как отмечается в юридическом энциклопедическом словаре начала XX века, устройство Синода «служило выражением так называемой территориальной системы государства и церкви, господствовавшей в конце XVII и в XVIII вв. в воззрениях ученых правоведов, государственных мужей и просвещенных людей Западной Европы»³¹ — системы, по которой глава государства признавался одновременно и верховным блюстителем церковных дел на территории своей державы.

2.2. Организация и компетенция Святейшего Синода, институт обер-прокурора

Первоначальный состав Синода почти дословно воспроизводил состав, предусмотренный «Духовным регламентом» для Духовной коллегии: президент, два вице-президента, советники и асессоры, назначавшиеся из архиереев, архимандритов и протоиереев по личному усмотрению государя, а не по избранию церковного собора. Уже это обстоятельство предопределяло характер отношений нового органа с верховной властью: члены Синода, в отличие от патриарха, не имели никакого канонически независимого источника легитимности и могли быть в любой момент заменены императорским указом.

При этом объём полномочий, полученных новым учреждением, был весьма значительным — коллегиальная форма не означала сужения компетенции по сравнению с патриаршей властью. Как отмечает С. Л. Фирсов, «со времени своего учреждения С. П. С. получил в правосл. Церкви власть законодательную, административную и судебную»³². Как поясняет далее тот же автор, согласно «Духовному регламенту» в ведение Синода входил весь комплекс церковного управления: «Синод определял порядок церковной жизни, наблюдал за его сохранением, избирал кандидатов на епископские кафедры, утверждал и увольнял настоятелей и настоятельниц монастырей, членов и секретарей духовных консисторий, разрешал вопрос о снятии священного сана и монашеского чина»³³, а также ведал делами духовного просвещения, цензурой церковных книг, борьбой с расколом и ересями и распоряжением церковным имуществом. Иными словами, по объёму содержательных полномочий Синод унаследовал практически всю полноту прежней патриаршей власти — изменился не объём церковного управления, а его институциональная форма и, главное, степень его подконтрольности государству, обеспечиваемая описанным ниже институтом обер-прокурора.

Появление обер-прокурора не было уникальным решением, придуманным специально для Синода, — оно вписывалось в общую логику петровской административной реформы. Как показывает Ф. В. Благовидов в исследовании об обер-прокурорах Синода, схожий механизм личного надзора вводился Петром и применительно к другим коллегиальным учреждениям, прежде всего к Сенату: «контроль же над высшим правительственным учреждением, организованным на коллегиальных началах, настойчиво проводимых реформатором во все сферы государственной жизни, преобразователь нашел в личном начале, установившем известную связь между коллегиальными учреждениями и верховной властью»³⁴. Обер-прокурор Синода, таким образом, представлял собой частный случай общей административной модели, соединявшей коллегиальный принцип управления с личным контролем доверенного лица государя.

Решающим шагом в институциональном оформлении контроля над Синодом стало учреждение в 1722 году должности обер-прокурора. Указ Петра I Сенату от 11 мая 1722 года предписывал: «В Синод выбрать из офицеров доброго человека, кто б имел смелость и мог управление синодского дела знать и быть ему обер-прокурором и дать ему инструкцию, применяясь к инструкции генерал-прокурора»³⁵. Показательно, что появление обер-прокурора в Синоде — спустя более года после учреждения самой Духовной коллегии — было связано, по мнению исследователей, скорее с конкретной практической потребностью (необходимостью обеспечить надзор за Синодом на время отъезда императора в Каспийский поход), чем с заранее продуманным планом реформы; но по своим последствиям это решение оказалось не менее значимым, чем сам «Духовный регламент»³⁶.

Инструкция обер-прокурору, составленная и утверждённая в Сенате 13 июня 1722 года, была почти дословно списана с инструкции генерал-прокурора Сената. Её первый пункт определял главную обязанность нового должностного лица предельно конкретно: «Обер прокурор повинен сидеть в Синоде и смотреть накрепко, дабы Синод свою должность хранил»³⁷ и во всех подлежащих его рассмотрению делах поступал «истинно, ревностно и порядочно, без потеряния времени, по регламентом и указом»³⁸. При этом, вопреки позднейшей традиции именовать обер-прокурора «оком государевым», подлинный текст петровской инструкции 1722 года называл его иначе — «оком» и «стряпчим о делах Государственных», предупреждая, что он должен «верно поступать, ибо перво на нем взыскано будет»³⁹. Разница показательна: обер-прокурор мыслился скорее как контролёр и податель дел, чем как полноправный представитель царя в структуре церковного управления, — статус самостоятельного главы духовного ведомства этот институт приобрёл лишь много позднее, уже в XIX столетии. Первые обер-прокуроры — полковник И. В. Болтин и его преемник А. П. Баскаков — не пользовались в полной мере даже теми полномочиями, которые предоставляла им петровская инструкция, и почти не вмешивались в дела Синода; при императрице Анне Иоанновне должность и вовсе некоторое время не замещалась. Значение обер-прокурорской власти начало заметно возрастать лишь с 1740-х годов, но и тогда оставалось ограниченным и зависело от личных качеств и придворного влияния конкретных лиц. Позднейшую метаморфозу этой должности точно охарактеризовал А. В. Карташёв, сам в своё время занимавший пост последнего обер-прокурора Синода: «никто из иерархов ХVIII в. не подозревал даже, что «око Наше» <…> со временем из отвлеченного принципа превратится в конкретную действительность»⁴⁰. Этот путь — от скромной контрольной должности к фактическому главе духовного ведомства — занял, таким образом, целое столетие и лежит уже за пределами непосредственного предмета настоящего исследования; как показывают Г. В. Бежанидзе и А. Г. Фирсов, даже оформление особого «ведомства православного исповедания» в начале XIX века не отменило принципиального положения, установленного ещё петровской реформой: реальным главой церковного управления оставался сам Синод, а не министр или обер-прокурор, формально стоявшие над ним в структуре государственных учреждений⁴¹. Т. В. Растимешина также рассматривает Святейший Синод как устойчивый инструмент проведения государственной политики в отношении Церкви на протяжении XVIII–XIX веков — прямое институциональное следствие того порядка, что был заложен реформой 1721 года⁴².

Подчинённое положение обер-прокурора Синода по отношению к генерал-прокурору Сената подтверждается и позднейшими источниками. Обер-прокурор Я. П. Шаховской, занимавший эту должность в 1741–1753 годах, впоследствии вспоминал о существенной особенности своей инструкции по сравнению с генерал-прокурорской: «и содержание во всем подобно инструкции, каковую в Сенате генерал-прокурор имеет, только с тою разницею, о которых делах по Сенату по той должности моей подлежательно доносить монарху, о тех бы я представлял чрез генерал-прокурора»⁴³. Иначе говоря, даже в делах, требовавших личного доклада государю, обер-прокурор Синода действовал не напрямую, а через посредство генерал-прокурора — притом что сам Сенат в церковных делах не имел формальных полномочий. Это устройство наглядно демонстрирует общий принцип синодальной системы: Синод, формально равный Сенату по своему статусу, фактически занимал в структуре государственных учреждений подчинённое положение.

Внутреннее подчинение Синода государственной власти не помешало ему довольно быстро получить внешнее каноническое признание со стороны других Поместных Церквей. Как указывает П. В. Знаменский, «в 1723 году Синод был утвержден всеми восточными патриархами, которые признали за ним все патриаршие права и именовали его в грамоте своим во Христе братом»⁴⁴. Это признание, однако, касалось лишь внешнего канонического статуса нового органа управления и никак не затрагивало его фактической зависимости от императорской власти внутри самой Российской империи.

2.3. Историческое значение и историографические оценки синодальной реформы

Оценки синодальной реформы в церковно-исторической литературе не отличаются единством — от признания её вынужденной, но исторически объяснимой меры до характеристики как канонически ущербного акта, исказившего природу церковно-государственных отношений. А. В. Карташёв, не отрицая практических резонов реформы, настаивал на том, что её подлинное значение выходит далеко за рамки простой смены формы правления: «дело тут не в одной, и при том канонически дефективной, новизне формы высшего управления русской церковью, а в новизне правового и культурного принципа, внесенного в русскую историю с Запада, глубоко изменившего и исказившего нормальную для Востока «симфонию» между церковью и государством»⁴⁵. По наблюдению историка, современники реформы остро ощущали её тяжесть: московское духовенство, если верить историку «Московского епархиального управления» Розанову, на которого ссылается Карташёв, сравнивало почти семидесятилетнее господство киевских ставленников в русском епископате (1700–1771) «с 70 годами вавилонского пленения»⁴ — свидетельство того, насколько болезненно воспринималось современниками не только подчинение Церкви государству как таковое, но и связанное с реформой длительное преобладание в русской иерархии выходцев из Малороссии. Близкую по резкости, хотя и иначе аргументированную оценку даёт прот. Г. Флоровский, определявший церковную реформу как ключевое событие всей петровской эпохи: «В системе Петровских преобразований Церковная реформа не была случайным эпизодом. Скорее напротив. В общей экономии эпохи эта реформа была вряд ли не самой последовательной и принципиальной. Это был властный и резкий опыт государственной секуляризации»⁴⁶.

Схожую по существу, хотя и более сдержанную по тону оценку даёт современная историография. С. Л. Фирсов, автор энциклопедической статьи о Святейшем Синоде, прямо указывает на внутреннюю неустойчивость самой модели коллегиального управления в условиях российского самодержавия: «Принцип коллегиальности в российских условиях оказался нежизнеспособным»⁴⁷ — поскольку логика неограниченной, никем не контролируемой верховной власти, на которой настаивал Пётр I, с самого начала противоречила идее самостоятельного, пусть даже и коллегиального, органа церковного управления. Показательно и то, что современные исследователи, обращающиеся к теме уже вне полемического контекста начала XX века, приходят к близким по смыслу выводам. А. Л. Самойловский в обобщающей статье о положении Русской Церкви в эпоху петровских реформ формулирует итог предельно лаконично: «Петр изменил саму Церковь и создал для нее условия полной зависимости от государства»⁴⁸.

Вместе с тем новейшая историография вносит в эту картину существенные коррективы. Г. В. Бежанидзе и А. Г. Фирсов, изучив официальную документацию обер-прокуратуры XIX века, показывают, что сам тезис о полном «государственном пленении» Церкви сложился преимущественно в церковной публицистике середины XIX — начала XX века и был затем некритически воспринят историографией; между тем работа с первичными источниками обнаруживает, что даже в высших правительственных кругах положение Церкви нередко признавалось особым, несопоставимым с положением обычного государственного учреждения⁴⁹. Это наблюдение не отменяет сделанных выше выводов о структурной зависимости Синода от императорской власти, но заставляет отличать юридическую конструкцию реформы — действительно подчинявшую церковное управление государству — от фактического восприятия этой конструкции современниками, которое было более неоднозначным, чем предполагает формула «пленения».

Устойчивость подобных оценок отчасти объясняется и тем, что критика реформы не была уделом одних лишь эмигрантских или дореволюционных историков — она сопровождала синодальную систему на всём протяжении её существования. И. К. Смолич специально отмечал: «В течение всего синодального периода эта так называемая «церковная реформа» Петра постоянно подвергалась как негласной, так и открытой критике со стороны церковной иерархии, духовенства, ученых, публицистов, да и русского общества в целом»⁵⁰. При этом сам исследователь предостерегал от одностороннего прочтения этой критики: реформа церковного управления, по его мнению, не может быть понята в отрыве от общего контекста петровских преобразований — «Церковная реформа Петра I являлась составной частью преобразования им всего государства, которое, будучи завершено в целом, не могло не оказать влияние и на церковную политику государства, и на саму Церковь»⁵¹. Практические последствия этой логики прослеживаются, в частности, в кампании по деканонизации местночтимых святых, развёрнутой Синодом в 1722 году, — сюжете, детально проанализированном О. А. Крашенинниковой на материале синодальных запретительных указов⁵².

Эту общую оценку стоит, однако, уточнить одним наблюдением: реформа не была изолированным церковным мероприятием, а составляла органичную часть общего процесса создания регулярного государства, затронувшего в те же годы армию, местное управление и систему центральных учреждений, — Церковь в данном случае лишь разделила судьбу других институтов, утративших автономию перед лицом абсолютной монархии. Именно неприятие церковным сознанием синодальной системы как органичной формы церковного устройства, сохранявшееся на всём протяжении её двухвекового существования, в конечном счёте и предопределило её отмену Поместным Собором 1917–1918 годов.

Выводы по главе 2

Проведённый анализ подтверждает три положения, отвечающие четвёртой, пятой и шестой задачам исследования. Во-первых, «Духовный регламент» 1721 года не просто учредил новый орган церковного управления, но закрепил его подчинённое, зависимое от императорской воли положение — начиная от манифеста, прямо провозгласившего коллегию установленной монаршей властью, и заканчивая присягой членов, признававших монарха верховным судиёй коллегии. Во-вторых, институт обер-прокурора, введённый в 1722 году как узко практическая мера, стал важнейшим механизмом государственного контроля над Синодом: несмотря на формальное равенство статусов Синода и Сената, обер-прокурор действовал в подчинении генерал-прокурору, что обнажало реальную иерархию церковно-государственных отношений синодальной эпохи. В-третьих, историографическая традиция — от дореволюционных канонистов до современных исследователей — в целом сходится в оценке реформы как акта, глубоко и надолго подчинившего церковное управление государственному, вне зависимости от того, оценивается ли это подчинение как исторически вынужденное или как каноническое отступление. Тем самым все три задачи, поставленные перед данной главой, могут считаться решёнными, а материал первой и второй глав в совокупности даёт основание для итоговых выводов, которые формулируются в заключении.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Проведённое исследование позволяет по-новому взглянуть на хронологию и внутреннюю логику синодальной реформы. Упразднение патриаршества в России не было единовременным решением 1721 года: отправной точкой процесса стала кончина патриарха Адриана в октябре 1700 года, когда Пётр I, передав церковное управление местоблюстителю Стефану Яворскому, фактически поставил под вопрос саму необходимость патриаршего возглавления Церкви. Последующие двадцать лет местоблюстительства обнажили внутреннее противоречие этой переходной конструкции: Стефан, сохранявший каноническую ревность — что проявилось в его конфликте с Петром из-за дела Тверитинова и в полемике со сторонниками протестантских влияний, — постепенно терял реальное влияние на церковную политику, уступая место более гибкому в богословском и политическом отношении Феофану Прокоповичу.

Именно Феофан придал реформе целостное идейно-теоретическое обоснование. Доктрина неограниченной монаршей власти, не нуждающейся в согласии подданных и разработанная им в «Правде воли монаршей», была затем перенесена на сферу церковного управления в «Духовном регламенте»: коллегиальная форма правления обосновывалась там не столько богословскими, сколько откровенно политическими соображениями — как форма, структурно неспособная составить конкуренцию государю, в отличие от единоличного патриаршего служения. Институциональным выражением этой логики стал сам Синод, с самого начала созданный как зависимый от императорской воли орган: манифест провозглашал коллегию учреждённой волей монарха, присяга её членов признавала государя верховным судиёй в церковных делах, а введённый в 1722 году институт обер-прокурора — первоначально второстепенная контрольная должность, действовавшая в подчинении генерал-прокурору Сената, — довершил оформление государственного надзора над церковным управлением. При этом, как показал анализ, по объёму содержательных полномочий Синод унаследовал практически всю полноту прежней патриаршей власти: изменилась не сфера церковного управления, а его институциональная форма и степень подконтрольности государству.

Историографический обзор, наконец, показал, что при всём разнообразии акцентов — от резкой критики дореволюционных и эмигрантских канонистов до более взвешенных суждений современных исследователей — оценки реформы сходятся в главном: она существенно и надолго подчинила церковное управление государственному, разорвав традиционную для православного Востока модель симфонии Церкви и государства. Не случайно критика реформы звучала на всём протяжении синодального периода и в конечном счёте способствовала решению Поместного Собора 1917–1918 годов о восстановлении патриаршества.

Синодальная реформа предстаёт, таким образом, не как изолированный акт церковной политики, а как органичная часть общего процесса построения регулярного государства петровской эпохи, в ходе которого Церковь, подобно другим традиционным институтам допетровской Руси, утратила самостоятельное положение и была встроена в систему государственного управления на два последующих столетия. Дальнейшего изучения заслуживают вопросы, оставшиеся за рамками настоящей работы: эволюция института обер-прокурора в XIX веке, превратившая некогда скромную контрольную должность в фактическое руководство духовным ведомством, а также конкретные обстоятельства, приведшие Поместный Собор к восстановлению патриаршества в 1917–1918 годах.

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ ИСТОЧНИКОВ И ЛИТЕРАТУРЫ

I. Нормативные правовые акты

1. Духовный регламент, тщанием и повелением всепресветлейшего, державнейшего государя Петра Первого, императора и самодержца всероссийского… сочиненный / сост. Феофан (Прокопович). — Изд. 1. — Москва : Синодальная типография, 1856. — 198 с. — [Электронный ресурс] // Азбука веры. — URL: https://azbyka.ru/otechnik/Feofan_Prokopovich/duhovnyj-reglament-1721-goda/ (дата обращения: 04.08.2026).

2. Инструкция обер-прокурору Святейшего Синода. 13 июня 1722 г. // РГИА. Ф. 1329. Оп. 3. Д. 13. Л. 3–7 об. — Цит. по: «Повинен сидеть в Синоде и смотреть накрепко» / публ. Г. В. Бежанидзе, А. Г. Фирсова // Исторический архив. — 2009. — № 3. — С. 179–184.

3. Указ императора Петра I Сенату от 11 мая 1722 г. // Полное собрание законов Российской империи. Собрание первое. Т. 6. — Санкт-Петербург, 1830. — С. 676. — Цит. по публикации: «Повинен сидеть в Синоде и смотреть накрепко» / публ. Г. В. Бежанидзе, А. Г. Фирсова // Исторический архив. — 2009. — № 3. — С. 179.

II. Научная и учебная литература

4. Анисимов, Е. В. «Духовный регламент» / Е. В. Анисимов // Православная энциклопедия. Т. 16. — Москва : Церковно-научный центр «Православная энциклопедия», 2012. — С. 433–435. — [Электронный ресурс] // Православная энциклопедия. — URL: https://www.pravenc.ru/text/180687.html (дата обращения: 04.08.2026).

5. Бежанидзе, Г. В. Обер-прокуроры Святейшего Синода о синодальной системе церковного управления / Г. В. Бежанидзе, А. Г. Фирсов // Вестник Исторического общества Санкт-Петербургской Духовной Академии. — 2021. — № 1 (6). — С. 41–50. — [Электронный ресурс] // КиберЛенинка. — URL: https://cyberleninka.ru/article/n/ober-prokurory-svyateyshego-sinoda-o-sinodalnoy-sisteme-tserkovnogo-upravleniya (дата обращения: 04.08.2026).

6. Бежанидзе, Г. В. Святейший Синод и становление ведомства православного исповедания / Г. В. Бежанидзе, А. Г. Фирсов // Вестник Исторического общества Санкт-Петербургской Духовной Академии. — 2021. — № 3 (8). — С. 73–90.

7. Благовидов, Ф. В. Обер-прокуроры Святейшего синода в XVIII и в первой половине XIX столетия (отношение обер-прокуроров к Св. Синоду) / Ф. В. Благовидов. — 2-е изд., перераб. — Казань : Тип. Университета, 1900. — 449 с. — [Электронный ресурс] // Азбука веры. — URL: https://azbyka.ru/otechnik/Fedor_Blagovidov/ober-prokurory-svjatejshego-sinoda-v-18-i-v-pervoj-polovine-19-stoletija/ (дата обращения: 04.08.2026).

8. Бухаркин, П. Е. Феофан Прокопович и духовно-интеллектуальные движения петровской эпохи / П. Е. Бухаркин // Христианское чтение. — 2009. — № 9–10. — С. 100–121.

9. Верховской, П. В. Учреждение Духовной коллегии и Духовный регламент : к вопросу об отношении церкви и государства в России : исследование в области истории русского церковного права. Т. 1 : Исследование / П. В. Верховской. — Ростов-на-Дону : Тип. В. Ф. Киршбаума, 1916. — 895 с.

10. Знаменский, П. В. Руководство к русской церковной истории / П. В. Знаменский. — 2-е изд. — Казань : Университетская тип., 1876. — [Электронный ресурс] // Азбука веры. — URL: https://azbyka.ru/otechnik/Petr_Znamenskij/istorija-russkoj-tserkvi-znamenskij/ (дата обращения: 04.08.2026).

11. Карташёв, А. В. Очерки по истории Русской Церкви : в 2 т. Т. 2 / А. В. Карташёв. — Репр. изд. — Москва : Терра, 1992. — [Электронный ресурс] // Азбука веры. — URL: https://azbyka.ru/otechnik/Anton_Kartashev/ocherki-po-istorii-russkoj-tserkvi-tom-2/2_2 (дата обращения: 04.08.2026).

12. Королёв, А. Стефан (Яворский) // Русский биографический словарь : в 25 т. Т. 19. — Санкт-Петербург, 1909. — С. 413–422.

13. Крашенинникова, О. А. Синодальные реформы петровского времени и кризис традиционных представлений о святости (часть 2) / О. А. Крашенинникова // Культурное наследие России. — 2016. — № 4. — С. 50–56. — [Электронный ресурс] // КиберЛенинка. — URL: https://cyberleninka.ru/article/n/sinodalnye-reformy-petrovskogo-vremeni-i-krizis-traditsionnyh-predstavleniy-o-svyatosti-chast-2 (дата обращения: 04.08.2026).

14. «Повинен сидеть в Синоде и смотреть накрепко» : Инструкция обер-прокурору Святейшего Синода. 1722 г. / публ. Г. В. Бежанидзе, А. Г. Фирсова // Исторический архив. — 2009. — № 3. — С. 179–184. — [Электронный ресурс] // Восточная литература. — URL: https://vostlit.info/Texts/Dokumenty/Russ/XVIII/1720-1740/Sv_sinod/instrukc_ober_prokuror_13_06_1722.phtml (дата обращения: 04.08.2026).

15. Растимешина, Т. В. Святейший Синод как инструмент реализации государственной политики церковного наследия в XVIII–XIX вв. / Т. В. Растимешина // Экономические и социально-гуманитарные исследования. — 2016. — № 4 (12). — С. 130–137.

16. Самойловский, А. Л. Русская Православная Церковь в эпоху реформ Петра Великого / А. Л. Самойловский // Наука. Общество. Оборона. — 2020. — Т. 8, № 4. — DOI: 10.24411/2311-1763-2020-10259. — [Электронный ресурс] // КиберЛенинка. — URL: https://cyberleninka.ru/article/n/russkaya-pravoslavnaya-tserkov-v-epohu-reform-petra-velikogo (дата обращения: 04.08.2026).

17. Синод Правительствующий // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. — Санкт-Петербург, 1890–1907.

18. Смолич, И. К. История Русской Церкви. 1700–1917 : в 2 ч. Ч. 1 / И. К. Смолич ; пер. с нем. — Москва : Изд-во Спасо-Преображенского Валаамского монастыря, 1996. — 800 с. — (История Русской Церкви ; т. 8). — [Электронный ресурс] // Азбука веры. — URL: https://azbyka.ru/otechnik/Igor_Smolich/istorija-russkoj-tserkvi-1700-1917/ (дата обращения: 04.08.2026).

19. Стёпкин, Е. Ю. Феофан Прокопович как идеолог полицейского государства / Е. Ю. Стёпкин // Юридическая наука. — 2020. — № 6. — С. 12–17.

20. Титлинов, Б. В. Феофан (Прокопович) / Б. В. Титлинов // Русский биографический словарь : в 25 т. Т. 25 : Яблоновский — Фомин / изд. Императорского Русского исторического общества. — Санкт-Петербург, 1913. — С. 399–448. — [Электронный ресурс] // Азбука веры. — URL: https://azbyka.ru/otechnik/Spravochniki/russkij-biograficheskij-slovar-tom-25/432 (дата обращения: 04.08.2026).

21. Феофан (Прокопович). Правда воли монаршей во определении наследника державы своей. — [Санкт-Петербург] : Синодальная типография, 1722. — 63 с. — Цит. по: Морозов П. О. Феофан Прокопович как писатель. — Санкт-Петербург, 1880.

22. Феофан Прокопович // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Т. XLIa. — Санкт-Петербург, 1904. — С. 929–930.

23. Фирсов, С. Л. Обер-прокурор / С. Л. Фирсов // Православная энциклопедия. Т. 52. — Москва : Церковно-научный центр «Православная энциклопедия», 2023. — С. 234–237. — [Электронный ресурс] // Православная энциклопедия. — URL: https://www.pravenc.ru/text/2578043.html (дата обращения: 04.08.2026).

24. Фирсов, С. Л. Святейший Правительствующий Синод / С. Л. Фирсов // Православная энциклопедия. Т. 62. — Москва : Церковно-научный центр «Православная энциклопедия», 2025. — С. 92–98. — [Электронный ресурс] // Православная энциклопедия. — URL: https://www.pravenc.ru/text/2662080.html (дата обращения: 04.08.2026).

25. Флоровский, Г., прот. Пути русского богословия / прот. Георгий Флоровский. — Paris : YMCA-Press, 1937. — [Электронный ресурс] // Азбука веры. — URL: https://azbyka.ru/otechnik/Georgij_Florovskij/puti-russkogo-bogoslovija/ (дата обращения: 04.08.2026).

26. Цыпин, В., прот. История Русской Церкви (Синодальный период) : учебное пособие для 4-го класса семинарии / прот. Владислав Цыпин. — Сергиев Посад : Тип. Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, 2004. — 241 с. — [Электронный ресурс] // Азбука веры. — URL: https://azbyka.ru/otechnik/Vladislav_Tsypin/istorija-russkoj-tserkvi-sinodalnyj-period/1 (дата обращения: 04.08.2026).