Чинопоследование литургии оглашенных: смысл и символика

Литургика · ~2930 слов

ВВЕДЕНИЕ

Первая часть Божественной литургии носит имя тех, кого в храме давно нет. Оглашенные – люди, наставляемые в вере и ожидающие крещения, – в IV–V вв. составляли заметную долю богослужебного собрания: о них молились особым прошением, их отпускали перед началом Евхаристии. Института оглашения в прежнем виде не существует больше тысячи лет. Возглас же «Елицы оглашеннии, изыдите» звучит на каждой литургии.

Это несовпадение названия и наличного положения дел и делает тему живой. Прихожанин слышит ектению об оглашенных как формальность, а исследователь видит в ней след той эпохи, когда вход в Церковь был длительным и небезопасным путём. Между тем состав первой части литургии сложился не сразу, элементы его разновременны, и почти каждый успел за пятнадцать веков сменить своё назначение. Понять, что означает этот чин сегодня, можно лишь двумя способами сразу: через историю его сложения и через традицию его толкований.

Цель работы – раскрыть смысл и символику чинопоследования литургии оглашенных.

Отсюда три задачи, которым отвечают три раздела: проследить, как первая часть литургии складывалась вокруг института оглашенных и что стало с чином после исчезновения этого института; разобрать состав современного чинопоследования, отделяя древнее ядро от позднейших наслоений; сопоставить основные способы символического истолкования этой части службы и очертить их границы.

Источниковую базу составили византийские литургические комментарии – «Мистагогия» преподобного Максима Исповедника (VII в.), «Сказание» святителя Германа Константинопольского (VIII в.) и «Изъяснение» праведного Николая Кавасилы (XIV в.), – а также исследования по истории византийского богослужения: работы Н. Д. Успенского, архимандрита Киприана (Керна), Х. Уайбру и протопресвитера Александра Шмемана. Для описания современной практики привлечены разъяснения А. С. Кашкина.

1. Оглашенные и складывание первой части литургии

Богослужение слова старше евхаристического чина в его нынешнем виде и старше самого христианского храма. Собрание для чтения Писания с последующим истолкованием христиане унаследовали от синагоги; уже в Деяниях беседа апостола Павла в Троаде предшествует преломлению хлеба, а у мученика Иустина Философа описан тот же порядок – чтения, поучение предстоятеля, общая молитва и лишь затем приношение хлеба и вина. Н. Д. Успенский называет такое собрание синаксисом и подчёркивает его синагогальное происхождение. Для Иерусалима IV в. картина, восстановленная по «Паломничеству» Этерии, выглядит так: «Итак, иерусалимский предъевхаристический синаксис состоял из поучений пресвитеров и епископа, посвященных празднуемому священному событию, и толкования соответствующего ему чтения Священного Писания»¹⁴.

Дело здесь не в литературной истории, а в дисциплине. Синаксис был открыт для всех, Евхаристия – только для крещёных. Именно этот рубеж и разрезал единое богослужение на две части, дав первой из них имя. Лаодикийский собор (сер. IV в.) закрепил порядок прощальных молитв, предписав «особо творити молитву об оглашенных, а по исшествии оглашенных быти молитве о кающихся»²⁸. Из всех прощальных ектений той эпохи современный чин сохранил только одну – об оглашенных.

Сами оглашенные однородной группой не были. По «Постановлениям апостольским» храм перед началом Евхаристии покидали четыре разряда – оглашаемые, одержимые от духов нечистых, просвещаемые и кающиеся; каждый выслушивал обращённое к нему моление и принимал благословение епископа¹³. Собрание редело в несколько приёмов, а срок пребывания в разряде оглашаемых достигал трёх лет. Содержание таинств некрещёному не излагалось: разъяснение обрядов давалось уже после купели, в тайноводственных поучениях, образцом которых остаются последние Огласительные слова святителя Кирилла Иерусалимского¹⁵.

Содержание древней ектении об оглашенных известно достаточно точно. Архимандрит Киприан (Керн), реконструируя антиохийское богослужение по проповедям святителя Иоанна Златоуста, приводит прошения, в которых видна вся программа катехизации: диакон просит, «Чтобы Он открыл уши сердец их и огласил их словом истины»⁷. Дальше идут прошения о том, чтобы Бог избавил оглашаемых от всякого лукавого дела и в благопотребное время удостоил их купели возрождения, оставления грехов и одежды нетления¹⁷. Первое прошение почти дословно читается в русском служебнике и сегодня. Прошение о купели исчезло. Разница показательна: ушло именно то, что предполагало реального человека, идущего к крещению в обозримый срок.

Институт оглашения держался ровно столько, сколько было массового обращения взрослых. Во времена Златоуста, отмечает Х. Уайбру, катехизация была ещё вполне живым делом²⁹. Но с распространением крещения младенцев катехуменат теряет почву, и уже к VIII столетию «отпуст оглашенных стал уже безсмысленным атавизмом, и молитвы верных перед ним никому не казались неуместными»²⁶. Слово «атавизм» здесь принадлежит историку, а не Церкви: чин не был отменён.

И это отсутствие отмены – факт, определивший судьбу всей первой части. Обряд, лишившийся прямого адресата, не исчез, а стал рамкой, к которой прирастало новое. За чтениями закрепились ектении покаянного происхождения, перед ними выросла целая вводная служба из антифонов, а Трисвятое, некогда припев к входному псалму, превратилось в самостоятельное песнопение. Древнее ядро – чтение и проповедь – осталось на месте, но оказалось окружено материалом иного возраста и иного назначения. Разобрать этот состав по слоям и значит понять чин.

2. Состав чинопоследования: от начального возгласа до отпуста оглашенных

Современная литургия оглашенных открывается возгласом «Благословено Царство Отца и Сына и Святаго Духа». Начало это не описательное, а исповедное: служба заявляет, что Царство уже открыто и собрание в нём участвует. Дальше следуют великая (мирная) ектения и три антифона, разделённые малыми ектениями, – и здесь начинается расхождение между тем, как чин выглядит, и тем, как он сложился.

Протопресвитер Александр Шмеман показал, что великая ектения долго произносилась не в начале службы, а после входа и Трисвятого; в части рукописей она так и называется – ектенией Трисвятого. Отсюда его вывод: «подлинным началом Евхаристического священнодействия был именно вход»³¹. Антифоны же пришли со стороны. По его наблюдению, они «составляли первоначально своего рода отдельную службу, совершавшуюся до Евхаристии и, вначале, вне храма»²⁴. Уайбру возводит это нововведение к обычаю петь три антифона отдельной краткой службой во время процессий, предварявших литургию по особым поводам¹⁰. Патриарх шёл с антифонами от Святой Софии к храму празднуемой памяти и входил внутрь только на третьем из них. Так вводная служба процессии срослась с литургией и заняла место её начала.

Набор антифонов Устав задаёт на каждый день. В русской приходской практике чаще всего звучат изобразительные: псалмы 102-й и 145-й, к последнему на «Слава, и ныне» присоединён тропарь «Единородный Сыне», а третьим антифоном идут Заповеди блаженств. Вседневные строятся на других псалмах, праздничные подбираются по содержанию торжества. Порядок изобразительных осмыслен: два хвалебных псалма и следом евангельский текст о блаженствах выстраивают переход от общего прославления Творца к речи Самого Христа, то есть подводят собрание к чтениям.

Отсюда и превращение входа. Пока духовенство входило в храм извне, вход был реальным началом службы. Когда народ стал собираться заранее, а Евангелие перестало приноситься со стороны, шествие сократилось до выхода из северных дверей и возвращения в алтарь. Уайбру подводит итог: «молитва входа стала сопровождать вход не в храм, а в алтарь»¹⁹. А. С. Кашкин напоминает о прикладной причине этого обряда: «Исторически малый вход нужен был для того, чтобы внести в храм Евангелие»¹¹; в Византии книгу хранили в отдельном помещении – пастофории, откуда её и выносили. Смысл же входа задаётся входной молитвой, где священник просит, чтобы со входом служащих был и вход святых ангелов, – прошение, в котором земное собрание соотнесено с небесным.

За входом идут тропари и кондаки дня и Трисвятое – песнь, вошедшая в столичный чин в V в. и первоначально служившая припевом к входному псалму. Потеряв псалом, она сохранила место, и на её прежнюю роль указывает теперь только манера исполнения. Предание связывает появление Трисвятого с константинопольским землетрясением 438 г., хотя выражения его восходят к пророку Исаии и к 41-му псалму.

Блок чтений – самая древняя и самая устойчивая часть чина, хотя и он сократился. В VII в. византийская литургия, по свидетельству Уайбру, ещё держала три чтения: ветхозаветное, апостольское и евангельское⁸; ко времени святителя Германа паремия отпала, а от псалма, который пели между первыми двумя чтениями, остался прокимен. Логику сохранившейся пары объясняет Кашкин через образ восхождения: Ветхий Завет даёт лишь тень будущего откровения, апостольские Послания истолковывают его, Евангелие же стоит на вершине⁹. Пение аллилуиария и каждение готовят к этой вершине; за Евангелием по древнему порядку следует проповедь, и в описаниях IV в. поучение предстоятеля неотделимо от чтения.

Завершают чин три ектении. Сугубая – по происхождению покаянное моление константинопольских крестных ходов, устраивавшихся в память городских бедствий; отсюда её умножённое «Господи, помилуй» и подчёркнуто покаянные прошения. Заупокойная присоединилась позднее и в приходской практике связана с поминовением по запискам. Последней звучит ектения об оглашенных с прошением огласить их словом истины и открыть им Евангелие правды, а за нею – повеление им выйти. Дальше двери древнего храма закрывались, и начиналась литургия верных.

Итак, современный состав первой части литургии трёхслоен: древнее ядро чтений, наросшая перед ним процессионная служба антифонов и примкнувшие к чтениям ектении иного происхождения. Толкователи, о которых пойдёт речь дальше, работали уже с готовым целым и объясняли его как единое действие.

3. Символическое истолкование чина и его границы

Византийская традиция знает не одно толкование литургии, а по меньшей мере два разных подхода к ней.

Первый – умозрительный, восходящий к преподобному Максиму Исповеднику. В «Мистагогии» вход епископа отнесён не к эпизоду евангельской истории, а к домостроительству в целом: «первый вход архиерея во время этого священного Собрания есть образ и изображение первого пришествия во плоти в этот мир Сына Божия, Христа Спасителя нашего»²⁵. Существеннее, однако, следующая глава, где Максим переводит образ на самого молящегося: вход народа вместе с иерархом «означает обращение неверующих от неведения и заблуждения к познанию Бога, а также переход верующих от порока и незнания к добродетели и ведению»²². Символ у него не иллюстрирует прошлое, а описывает происходящее с человеком сейчас. Соответственно и отпуст оглашенных получает у него двойное прочтение: в общем смысле – второе пришествие и отделение достойных от недостойных, в частном – изгнание из души сомнения и страстных помыслов².

Второй подход – изобразительный, представленный «Сказанием» святителя Германа Константинопольского. Здесь каждое действие соотнесено с конкретным событием земной жизни Спасителя. Антифоны – пророчества о воплощении; вход с Евангелием знаменует пришествие Сына Божия в мир²⁰; прокимен – голос предвозвестников, Апостол – проповедь свидетелей, а само чтение благовестия – явление Христа в полноте: «Евангелие знаменует пришествие Бога, когда Он открылся нам, уже не через облако и намёками говоря с нами»¹. Об оглашенных Герман говорит без всякой аллегории, просто и дисциплинарно: «Оглашенные выходят как неприобщённые божественного крещения и Христовых Тайн»²¹.

Разница подходов объясняется адресатом. Максим писал для монахов, привыкших к умозрению; Герман обращался к мирянам, стоящим в храме и видящим обряд глазами. Второму нужна была картина, и он её дал.

Николай Кавасила в XIV в. соединяет оба хода мысли и добавляет к ним важную оговорку. Литургия для него есть связное повествование: «И всё тайноводство есть как бы одно некое тело истории, от начала до конца сохраняющее стройность и целость, так что каждый отдел действий или слов сообщает целому особую сторону законченности»¹². В этом теле первая часть занимает своё место – «предшествующее жертве указывает на события пред смертию: на пришествие, явление и вступление Спасителя в открытое служение спасению рода человеческого»¹⁸. Поднятие Евангелия на малом входе он объясняет так же наглядно, как Герман: священник «подъемлет вверх Евангелие и показует его, знаменуя этим явление Господа, когда Он начал являть Себя»⁶. И порядок чтений выводится из той же постепенности: Апостол читается прежде Евангелия потому, что явление Христа шло от менее ясного к более ясному⁴.

Оговорка же состоит в том, что символическое значение для Кавасилы не единственное и не первое. Читаемое и поемое, настаивает он, действует само по себе, независимо от того, что оно изображает: «чтение приготовляет нас и предочищает пред великим освящением чрез таинство»¹⁶. Одно и то же священнодействие и удовлетворяет нужде, и означает, причём первое не отменяется вторым. Кавасила отделяет действия, необходимые по существу дела – внесение Евангелия ради чтения, внесение даров ради жертвы, – от действий чисто знаменательных.

Именно эта мера была утрачена позднейшими толкователями. Николай Андидский в «Протеории» (XI в.) выстроил сплошное соответствие обряда и биографии Христа: жертвенник как Вифлеем, Назарет и Капернаум, священник на начальных обрядах как Иоанн Предтеча, чтение Апостола как призвание учеников. Уайбру оценивает результат резко: «он подгоняет литургию под заранее продуманную схему, а не выводит ее смысл из самого обряда»²⁷. К этой же линии восходит привычное объяснение малого входа как выхода Спасителя на проповедь; Шмеман связывает популярность такого толкования с тем, что вход перестал восприниматься как начало службы, а Кашкин замечает, что историческое значение действия здесь просто заместилось символическим³⁰.

Возражение Шмемана направлено не против символа как такового, а против сведения литургии к назидательной картине. Смысл первой части он видит в другом – в неразрывности слова и таинства, разрыв между которыми одинаково вреден для обоих: «В отрыве от Слова Таинству грозит быть воспринятым как магия, без Таинства Слову грозит быть сведенным к доктрине»²³. Отсюда его определение: «первая часть Литургии есть необходимое начало евхаристического Священнодействия, то Таинство Слова, которое свое исполнение и завершение найдет в приношении, освящении и раздаянии верным евхаристических даров»³.

Три подхода не столько спорят, сколько отвечают на разные вопросы. Максим спрашивает, что происходит с человеком; Герман – о чём напоминает обряд; Шмеман – чем первая часть служит второй. Общее у них одно: литургия оглашенных не считается ни введением к службе, ни её украшением.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Ответы на поставленные вопросы сводятся к следующему.

Первая часть литургии выросла из синаксиса – собрания для чтения Писания и проповеди, унаследованного от синагогального богослужения. Имя ей дала дисциплина: рубеж, отделявший некрещёных от участия в Евхаристии, и превратил единое собрание в две службы. Когда катехуменат сошёл на нет, чин не был отменён, и это решение оказалось определяющим для его дальнейшей истории.

Состав чинопоследования разновременен. Древнее ядро – Апостол, Евангелие и проповедь – сохранилось, хотя и потеряло ветхозаветное чтение. Перед ним разрослась вводная служба антифонов, пришедшая из константинопольских процессий и оттеснившая вход с его исконного места начала. К чтениям примкнули ектении, восходящие к покаянным молебнам. Итог этого наслоения – не хаос, а внятное движение: собрание исповедует Царство, молится обо всех, встречает Слово, слушает его и лишь затем приступает к приношению.

Символика чина не единообразна. Умозрительное толкование Максима Исповедника, изобразительное – Германа Константинопольского, синтез Николая Кавасилы и критика иллюстративного символизма у Шмемана расходятся в средствах, но сходятся в одном: первая часть литургии есть введение в Царство через слово, а не подготовительная церемония перед главным. Полезно помнить и предупреждение Кавасилы: символ не тождествен изображаемому и не должен подменять собой прямое действие обряда.

Отсюда практический вывод. Сохранившееся название «литургия оглашенных» – не архаизм, а напоминание о задаче, которая с Церкви не снята. Кашкин верно указывает на разницу между древностью и современностью: «если община первых христиан знала своих оглашенных и молилась за конкретных людей, то для нас это понятие остается абстрактным»⁵. Возвращение практики оглашения возвращает ектении её адресата, а чину – его имя.

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ ИСТОЧНИКОВ

1. Герман Константинопольский, святитель. Сказание о Церкви и рассмотрение таинств / святитель Герман Константинопольский ; вступ. ст. П. Мейендорфа ; пер. и предисл. Е. М. Ломизе. – Москва : Мартис, 1995. – 89 с. – Текст : непосредственный.

2. Кашкин, А. С. Чинопоследование Литургии / А. С. Кашкин. – Текст : непосредственный // Православная вера. – № 23 (523), № 2 (526), № 3 (527), № 11 (535), № 6 (530).

3. Киприан (Керн), архимандрит. Евхаристия : (из чтений в Православном Богословском институте в Париже) / профессор архимандрит Киприан (Керн). – Москва : Храм свв. Космы и Дамиана на Маросейке, 2006. – 335 с. – ISBN 5-89825-005-0. – Текст : непосредственный.

4. Максим Исповедник, преподобный. Мистагогия / преподобный Максим Исповедник ; пер., вступ. ст., коммент. А. И. Сидорова. – Текст : непосредственный // Избранные творения преподобного Максима Исповедника. – Москва : Паломникъ, 2004. – С. 211–250. – (Библиотека отцов и учителей Церкви).

5. Николай Кавасила, праведный. Изъяснение Божественной литургии / святой Николай Кавасила ; пер. А. Ю. Никифоровой. – Текст : непосредственный // Изъяснение Божественной литургии, обрядов и священных одежд. – Москва : Сибирская Благозвонница, 2015. – С. 9–246.

6. Уайбру, Х. Православная литургия : развитие евхаристического богослужения византийского обряда / Хью Уайбру ; пер. с англ. А. Дормана. – Москва : Библейско-богословский институт св. апостола Андрея, 2000. – 212 с. – ISBN 5-89647-040-1. – Текст : непосредственный.

7. Успенский, Н. Д. Византийская литургия : историко-литургическое исследование / Н. Д. Успенский. – Текст : непосредственный // Успенский Н. Д. Собрание трудов. – Москва : Издательский Совет Русской Православной Церкви, 2006. – Т. 2. – С. 5–286. – (Литургическая библиотека).

8. Шмеман, А., протопресвитер. Евхаристия. Таинство Царства / протопресвитер А. Шмеман. – 2-е изд. – Москва : Паломник, 1992. – 304 с. – ISBN 5-87468-006-3. – Текст : непосредственный.